— Замечательно, дитя мое, — похвалил доктор и запил горьковатый шоколад глотком вина. — Кто бы мог подумать, что в далеком Йоркшире доведется отведать такие лакомства! За Гардинера Кинкейда, самого лучшего друга, о котором только можно мечтать, и лучшего из всех отцов! Да упокоится он в мире.

— За отца, — отозвалась Сара, и они выпили.

— Чудесное вино, — одобрил Лейдон, посмотрев на ярко-красное содержимое своего бокала. — Мягкое и вместе с тем терпкое. Неудивительно, что этот французский напиток так любим лондонским обществом.

— Правда?

— Еще бы. И то, что он хранится у тебя в погребе, доказывает мне, что ты не столь категорически отвергаешь удовольствия жизни, как твой отец. И это меня очень радует, Сара.

— Не обманывайся, дядя. Я в таком же плену у прошлого, как и отец, и вот это, — она кивнула на графин, в расширенной части которого таинственно мерцал кларет, — я бы в любой момент обменяла на счастье разгадать одну из загадок истории.

— Ты и впрямь говоришь, как твой отец, — улыбнулся Лейдон.

— А почему же нет? Он был моим учителем, и я продолжаю именно его работу, его труд.

— Понятно. Так ты имеешь поручение Академии наук, она снабдила тебя деньгами, всем необходимым?

— Конечно, нет. — Сара удивилась такому странному вопросу. — Ты прекрасно знаешь, что членами академии могут быть только мужчины. Эти самодовольные идиоты скорее откажутся от научных знаний, нежели примут в свои ряды женщину.

— Даже если она так талантлива, как ты?

Сара поморщилась.

— Благодарю за комплимент, дядя, но, боюсь, твои собратья упорней, чем ты можешь себе представить.

— В самом деле, это трудно себе вообразить. — Лейдон глотнул еще вина. — Мы живем в новые времена. Не важно, какого пола человек, если только он…

— Ты действительно так думаешь, дядя?

— Ну да.